Кстати... здесь иногда проскакивали вопросы об оплате в выходные и праздничные дни при выполнении работ по ЛПА. Даже сейчас нет ответов на эти вопросы, а о чём говорить, если тогда в 1986 году даже "финансисты" МО не могли толком разобраться с "циркулярами" ведомства.
Читал книгу воспоминаний Вл. Гудова "731 спецбатальон", он был на спецсборах с 30 июля по 9 сентября 1986 года, его в/ч 32207 (тогда 731 ОБСЗ) с его слов находился через луг от 25 бригады в с. Ораное. Написано неплохо, почти как дневник, и там мне попался один эпизод того времени, т.е. где-то август месяц...
...Однажды подходят ко мне двое сослуживцев и уточняют, действительно ли нам не будут оплачивать работу на станции в выходные дни? Уточняю, откуда у них эта информация. Говорят, так поступили в двадцать пятой бригаде. Пусть нам вообще бы не платили, но если платят, то чем работа в будний день отличается от работы в выходной день. Говорю, что этого не должно быть, но информацию проверю.
Нужно было нейтрализовать информацию, а если она подтвердится, выйти на ее источник...
...Поговорив с командиром батальона, отправляюсь на машине в двадцать пятую бригаду, к нашим соседям, которые стояли справа от нас через луг примерно за п’ять-семь километров. По дороге на станцию мы всегда проезжали мимо них.
На контрольно-пропускном пункте представился и доложил о цели прибытия— в штаб бригады. Но прежде чем с этим вопросом идти в штаб, уточнил на месте. Информация подтвердилась. В штабе сказали, что есть секретная директива, которая находится в штабе Министерства обороны по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Этот штаб находится в городе Чернобыле, в здании бывшего Горкома партии. Нужно было возвращаться в батальйон за секретчиком. Мне не дадут секретные документы для ознакомления, так как у меня нет допуска...
...Штаб нашли быстро — он находился в центре города. В штабе все были в звании старших офицеров, начиная от майоров и заканчивая генералами. Мы представились и изложили причину приезда. Через некоторое время вышел майор финансовой службы. Сообщил, что есть секретные директивы и их нужно выполнять. Мы, конечно, хотели их изучить. Майор сказал, что для этого нужен допуск к секретным документам. Узнав, что он у нас есть, — майор, похоже, был не доволен таким ходом событий...
...Зашли в секретную часть, предъявили допуск. Майор назвал номера директив и нам их выдали для изучения без права выноса из секретной части. Майор ушел по служебным делам. Мы начали изучать эти секретные материалы. У нас было три директивы. В каждой из них печатного текста — примерно четвертая часть стандартного листа. Мы прочитали их несколько раз, но никакого смысла в них не было. Какая ставилась цель этими директивами, то же было непонятно. Это противоречило всякой логике и стилю изложения, тем более, военных документов. Секретчик сказал, что какой-то дурак писал, здесь все приблизительно сказано и о чем-то о другом. В общем, мол, разбирайтесь сами— мне этого непонять.
Мы на минуту отвлеклись от документов, что бы мозг немного отдохнул. Директивы мне пришлось просто выучить. Вначале с выводами секретчика можно было согласиться, но в дальнейшем, изучая стиль их на писания, метод изложения материала, начал приходить к выводу, что их писали или писал очень умный человек. В изложенном материале были закономерности. Во-первых, одна директива постепенно какбы входила в другую, вторая в третью, а третья — в первую. Получался замкнутый круг, не было смысла сказанного, четкости, и не возможно было сделать вывод из прочитанного. Во-вторых, слова в предложениях были подобраны и расставлены так, что они создавали трудность в понимании смысла изложенного. В-третьих, при замене местами в предложении, например, даже двух слов — менялось само понятие, смысл предложения. Поэтому запоминать нужно было слово в слово. Изучив и запомнив эти директивы, мы их вернули и ушли на поиски майора. Он по-прежнему ссылался на номера директив, но поняв, что они выучены наизусть, сделал вид, что сдался. Но сказал нам, что нужно поговорить с генералом. Майор зашел к генералу и через пять минут вышел в коридор. Почти сразу меня вызвал генерал...
...Обращаясь к нему, сказал, что мне нужно четко и ясно довести до личного состава батальона, почему выходные и праздничные дни небудут оплачиваться. В директивах об этом не написано. Если личный состав в выходные дни откажется ехать на станцию, то под военный трибунал придется идти мне, а не кому-то другому. И чтобы такого не случилось, мне нужна четкость и ясность в этом вопросе. И кто дал право таким образом приостанавливать ликвидацию в выходные дни?..
...Как только мы зашли к генералу, он отдал приказ, чтобы майор ехал с нами в батальон и довел на словах всему личному составу эти директивы. Мне не хотелось ве ти в батальон этого майора, который посеет только смуту среди личного состава. Но что делать — приказ есть приказ.
На территории батальона около штаба была сделана площадка для собраний личного состава. Для выступающих — невысокая сцена из досок, а полукругом стояли скамейки.
Командиру батальона доложил о результатах поездки. По громкоговорителю объявил о сборе личного состава. Всем представил майора. Слушали его выступление (если можно это так назвать) с полным отсутствием умения говорить перед аудиторией, общаться с людьми. И воины, которые своими руками выгребают радиоактивный мусор, моют швабрами, тряпками с дезактивирующим раствором полы и стены по несколько раз — а это гектары вымытой площади, — должны слушать жалкий лепет майора финчасти, который выполняет устные указания по экономии средств. Подобную экономию можно понять для других войсковых частей, которые работают вдали от станции — в селах, в лесу, в банно-прачечных комбинатах и прочее, но нельзя трогать тех людей, которые работают в эпицентре взрыва, ведь саркофаг еще не закрыт. Или вообще неплатили бы, ведь никто не знал, что здесь будут платить за работу.
Выступление майора как-будто сводилось к стремлению деморализовать личный состав, развалить коллектив, внести неясность и возможный отказ от выезда на работу в выходные дни,— это говорю без преувеличения...
...Со всех сторон начали поступать вопросы. Затем по одному и по несколько человек стали подходить к майору и задавать один и тот же вопрос:
— Какая разница — едем работать в воскресенье или в понедельник? Если оплачивается работа в будни, то почему не оплачивается в воскресенье?
Майор отрицал оплату в выходные и праздничные дни. Многие начали доказывать, что он не прав. Некоторые начали уже активно жестикулировать, видя в нем основного виновника. Пришлось вмешаться в ситуацию, чтобы она не вышла из-под контроля. Успокаивая людей, я пробрался через их плотное кольцо к майору и сказал, что ждет машина и ему надо срочно ехать. Мне хотелось срочно вывезти его за пределы части. Возле машины мы расстались и я попросил, чтобы он к нам в часть больше не приезжал. Назначил офицера старшим машины, поставил задачу— отвезти майора в штаб Министерства обороны по ЧАЭС в г. Чернобыль и прибыть в часть. Позвонил на КПП (контрольно-пропускной пункт) части, чтобы выпустили машину.
Пришлось выступать теперь мне, разъяснить ситуацию, делать выводы. Обстановку удалось, хоть и не полностью, но нормализовать. Занялись опять стройкой. Обсуждения по этому вопросу среди личного состава, хоть уже в меньшей мере, но продолжались и на следующий день. За работой все постепенно забылось, тем более, что выходные дни ничем не отличались от рабочих. Справки о зарплате выдавались как и раньше..."